е тираны, теряют свою власть, когда
  рушатся барьеры и исчезают преграды, когда все твердыни - твердыни стыда и
  железа - растворяются в аромате и музыке, обретают свежесть и сочность
  взрезанного ананаса! Никакое шампанское из самых знаменитых подвалов и
  погребов не сравнится с подлинным дурманом жизни, как бы ни старались его
  пенные брызги сыграть с нами в ту же игру... Не знаю, сколько продлилось это
  сладкое безумие: несколько секунд или около часа. Я ласкал ее нежное,
  мягкое, податливое тело, и упивался восторгом от каждого прикосновения,
  каждый миг дарил мне все новые откровения красоты. Глаза ее были томно
  прикрыты, а лицо и все тело излучали неведомое прежде блаженство. Моника,
  Моника...
   И вдруг волшебство исчезло. Она напряглась, подняла голову и огромными,
  широко раскрытыми глазами уставилась на что-то позади меня. И закричала:
   - Пауль! Пауль! Смотри!
   Я обернулся и взглянул в окно. От ужаса меня передернуло, будто от удара
  током: за окошком в струях дождя я увидел грузную фигуру в зюйдвестке и
  робе. Лицо совсем рядом с разбитым стеклом, было худым и бледным, а глаза,
  эти незабываемые, водянисто-серые глаза без взгляда, без всякого выражения,
  смотрели на нас, мимо нас, сквозь нас. Силуэт расплывался, как сгусток
  тумана, как черный смерч. Но не узнать его было невозможно - это был Рейн.
   Внезапно видение отодвинулось и исчезло в пелене дождя.
   Мы судорожно сели и принялись приводить себя в порядок, как дети,
  застигнутые