совсем прекратился. Солнце пробилось сквозь тучи.
   Моника мягко высвободилась и встала.
   - Поедем, - сказала она. - Надо скорее возвращаться. Когда мы уже были в
  лодке, она тронула меня за руку.
   - Пауль, забудем, что тут произошло. Я была не в себе. У меня сегодня с
  утра не в порядке нервы. И, пожалуйста, сделай одолжение, никому ни о чем не
  рассказывай.
   - Разумеется, - ответил я. - Ничего и не было. Во всяком случае, не было
  ничего такого, что я мог бы занести в свой дневник галантных похождений. Я,
  знаешь ли, люблю описывать свои донжуанские победы, чтобы потом развлекать
  друзей в пьяной компании. Но я не хвастун. И с тобой у меня ничего не вышло.
  Так что можешь не беспокоиться.
   - Пауль, не надо так... Ты прекрасно знаешь, я не хотела тебя обидеть.
   Но мне было скверно. Да, очень скверно было у меня на душе. Чтобы
  согреться, я сел на весла и греб нарочито сильными, резкими рывками. Мы
  медленно огибали проклятый остров. Потревоженный тролль уснул, подставляя
  солнцу горы мускулов. Я смотрел на него с неприязнью: странные нелепые
  возвышения торчали повсюду, как клубни картофеля. Меж крутых скал было
  несколько бухт, куда могла причалить небольшая рыбацкая лодка. Но никакой
  лодки я не обнаружил.
   На всем пути мы не сказали друг другу ни единого слова. Моника сидела
  почти неподвижно и смотрела вдаль. Она то и дело поправляла платье и
  особенно строго следила за подсохшей юбкой. Я старательно работал веслами.
  Чайки кружили над нами и орали