ичина, маска, то не
  открылось ли ее истинное лицо предо мной в убогой рыбачьей хижине, на старых
  сетях, на дощатом полу, согретое и разбуженное моими собственными руками? И
  снова во мне бушевало жаркое алое пламя...
   Видно, мое возбуждение, вызванное рисующимися мне фантастическими
  картинами, передалось старой лошади: она явно занервничала.
   - Ну-ну, успокойся, старушка! - сказал я вслух и похлопал ее по крупу. -
  Ты ведь не жеребенок! Почтенная, пожилая кобыла - и такие дела... Или ты
  воображаешь, что твои предки были горячими арабскими скакунами?
   Но лошадь ответила мне перепуганным ржанием и даже попыталась встать на
  дыбы, да так резво, что выбила у меня из рук гребень. Прижав уши, она
  таращилась в распахнутую дверь конюшни.
   - Черт тебя побери! - рявкнул я на нее и оглянулся. У конюшни стояли
  двое.
   - Мы вам кажется помешали, милый Рикерт? Голос Пале с красивыми
  модуляциями подействовал успокаивающе если не на лошадь, то хоть на меня. Я
  вышел из конюшни и прикрыл за собой дверь.
   - Никоим образом, господин Пале! - ответил я. - Рад вас видеть! Чем могу
  служить?
   Рядом с Пале стоял чрезвычайно своеобразный субъект. Горбатый и
  перекошенный - одно его плечо было значительно выше другого, с
  непропорционально большими руками, болтавшимися на уровне колен, ни дать ни
  взять рачьи клешни, - с широким, плоским, монголоидным лицом, неравномерно
  заросшим реденькой недельной щетиной, и глазками-щелочками, запрятанными в
  складках