свидетелем их отношений, ее противоестественной покорности... Моника
  была права: Лиззи вела себя при нем, как под гипнозом. В его мягких манерах,
  в его вкрадчивой любезности разве не мерещился мне своекорыстный, злой дух?
  И в конце концов, женщина должна иметь право знать, чем занимается ее муж.
   - Посмотрите, какая любопытная гравюра! - произнес Танкред. Он стоял в
  углу комнаты и рассматривал небольшую, изрядно выцветшую гравюру. Она висела
  в нише и не бросалась в глаза, так что в наш первый визит в этом доме ни я,
  ни Карстен ее не заметили. Мы подошли поближе. Это был портрет человека в
  одеянии священника, старинное изображение с рафинированной проработкой
  деталей - подобную тщательность можно увидеть в работах немецкой школы. С
  особым усердием художник занимался руками своей модели: сложенные на коленях
  спокойные руки довольно правильной формы, с длинными, тонкими пальцами
  производили, на редкость, тревожное и отталкивающее впечатление - что-то в
  них было, как мне показалось, от насекомого. К несчастью, лицо на портрете
  почти полностью покрывало безобразное коричневое пятно.
   - Жаль, что она так попорчена, - заметил Танкред, - очень любопытно было
  бы взглянуть на его лицо.
   - Интересный портрет, - пробормотал Йерн, - весьма интересный...
  Посмотрите на руки, мне кажется, они похожи...
   - Извините, что я задержалась! - сказала Лиззи, появляясь с уже зажженной
  лампой. - Мне пришлось заливать парафин.
   - Не знаешь, чей это портрет? - Танкред кивком головы