перьев, и все это было серебряное. Из стакана торчали
  настоящие гусиные перья! Я достал одно перышко. Оно было заточено и
  испачкано чернилами. Поодаль я заметил и небольшой, чрезвычайно изящный
  перочинный нож.
   Пока я с изумлением осматривал письменные принадлежности, Эбба, Танкред и
  Йерн разбрелись по комнате. Я огляделся. Если б не это бюро, комната,
  пожалуй, выглядела бы обыкновенным захламленным чуланом. В углу валялся
  массивный, покрытый ржавчиной якорь, к нему был зачем-то приделан старый
  морской компас. По стенам, словно в музейных витринах, были развешаны два
  корабельных штурвала, подзорная труба и большой фонарь с красным стеклом,
  спасательные круги с названиями разных кораблей. У стены стоял деревянный
  ящик с корабельными талями и целая стопка каких-то больших тетрадей. Я
  посмотрел - это были судовые журналы. И наконец, уж совсем нелепая "деталь
  обстановки", придававшая каморке сходство с лавкой старьевщика: справа от
  входа, через все помещение, на уровне плеч, тянулась крепкая проволока, на
  которой были развешаны матросские брезентовые робы - целый морской гардероб.
  От них исходил сладковатый запах гнили.
   Впечатление от комнаты, уютная или отталкивающая атмосфера, создается
  людьми, обитавшими в ней. Помещение, где мы очутились, могло показаться
  кладовкой старого моряка, в которой он хранил дорогие сердцу воспоминания и
  мог бы в уединении выкурить трубочку, погрузившись в атмосферу прежних
  бурных дней, проведенных