оведенных в море. Однако здесь витало нечто иное. Мои нервы
  были странно возбуждены, словно я видел мумию, которая дышит и двигается.
  Немыслимое ощущение живого кладбища, попирающего законы природы, времени,
  повернутого вспять и отринувшего самое смерть, уничтожившего священную грань
  между живым и мертвым.
   Лиззи единственная не вошла внутрь, она застыла на пороге, как бы не
  рискуя переступить невидимую запретную черту, глаза ее приняли выражение
  недоуменного отчаяния. Она прошептала:
   - Как странно... Зачем ему весь этот хлам? И почему мне сюда нельзя?
   Йерн немедленно отозвался:
   - Некоторые собиратели, знаешь ли, весьма эксцентричны.
   Я поспешил поддержать его:
   - У меня был один знакомый, он собирал, представьте себе, заколки для
  волос, шпильки, гребешки - и никому не показывал! Даже собственной жене. Мы
  с ним однажды напились вдвоем и он похвастался, что у него есть шпильки
  Марии-Антуанетты и какие-то гребни Жозефины, возлюбленной Наполеона. Я потом
  попросил его показать, но он очень смутился и ответил, что это был пьяный
  бред... Бывают такие чудаки.
   Я, разумеется, приврал, мне просто хотелось, чтобы Лиззи немного
  успокоилась.
   - Он не мог притащить это в дом, - сказала она чуть громче. - Посмотрите,
  какой большой якорь! Он, наверно, очень тяжелый... Нет, я думаю, все это
  было здесь еще раньше, до нас.
   - Однако здесь есть нечто свеженькое, - проговорил Танкред. - Взгляни-ка,
  что тут написано!
   Мы оглянулись на спасательный круг,