Я пошел в прихожую и отворил дверь. И испытал небольшой шок: там стоял
  Пале. На нем был старый черный плащ и широкополая шляпа. Он улыбался хорошо
  знакомой мне улыбкой древней статуи, а со шляпы стекала вода.
   - Моя жена здесь, не правда ли? Я могу войти. Вторая фраза уже не была
  вопросом, нет, она прозвучала как утверждение, и я автоматически сделал шаг
  в сторону, впуская его в дом. Я был захвачен врасплох и не нашел никакого
  предлога, чтобы его задержать. Быстрым решительным шагом он направился прямо
  в гостиную и, коротко поздоровавшись, встал перед Лиззи. Уверенно и
  спокойно, почти ласково, как разговаривают с детьми, он сказал:
   - Будет лучше всего, дорогая, если ты сейчас пойдешь со мной домой.
   Он поймал ее взгляд, и лицо ее окаменело. Она уставилась на него пустыми
  глазами. Мне вспомнился японский рисунок пером - когда я был маленьким, я не
  мог его видеть без слез: там был нарисован воробышек, застывший перед змеей.
   - Да, да, я иду... - пробормотала она без всякого выражения и протянула
  ему руку.
   Пале взял ее послушную ладошку и сунул себе под руку, и Лиззи последовала
  за ним, опустив голову, как хорошая девочка, которая провинилась, но готова
  на все, чтобы загладить свою вину и избежать наказания. Эта кошмарная сцена
  повергла нас в самый настоящий столбняк. Мы застыли на месте и глядели на
  происходящее, как будто тихий решительный голос Пале изначально пресекал
  всякие возражения, и только Эбба сделала попытку протестовать. Она выступила
  вперед и, подняв