влял верх открытым - в нем
  она даже чувствовала себя как-то по-другому: смущение уступало место
  непокорной радости, однако не уходило совсем.
   Платье было почти до пола, внизу - свободное, но на поясе
  приталенное. Кэрри всем телом, привыкшая только к хлопку и шерсти,
  ощущала льнущую к коже незнакомую, богатую ткань.
   Длина, похоже, нормальная - или по крайней мере, будет, если надеть
  новые туфли... Кэрри надела туфли, поправила вырез и подошла к окну. В
  стекле отражались лишь раздражающе-бледные очертания ее фигуры, но все
  казалось в порядке. Позже, может быть, она...
   Дверь у нее за спиной отворилась с едва слышным щелчком, и Кэрри
  повернулась лицом к матери.
   Та собралась на работу. На ней был белый свитер. В одной руке она
  держала плоскую черную сумочку, в другой - Библию, принадлежавшую отцу
  Кэрри.
   Они замерли, глядя друг на друга, и Кэрри невольно выпрямилась, стоя
  в падающих от окна лучах утреннего весенного солнца.
   - Красное... - пробормотала мама. - Я так и знала, что будет красное.
   Кэрри промолчала.
   - Я вижу твои "мерзостныеподушки". И все увидят. Они будут
  разглядывать твое тело, а Святая Книга гласит...
   - Это моя грудь, мама. У каждой женщины есть грудь.
   - Сними это мерзкое платье.
   - Нет.
   - Сними, Кэрри. Мы вместе пойдем вниз и сожжем его в печи, а затем
  вместе будем молить Господа о прощении. Мы раскаемся... - В глазах у нее
  появился