здорово разморило, и голова
  совершенно не работала. Потом просто взяла и сказала: "Привет". На ней
  было желтое платьице, довольно симпатичное, только очень уж длинное для
  маленькой девочки, да еще летом - оно ей чуть не до лодыжек доходило.
   Кэрри не улыбнулась в ответ, а, указав на меня пальцем, спросила:
   - Это что?
   Я поглядела на себя и увидела, что, пока спала, лифчик совсем сполз.
  Я его поправила и ответила:
   - Это моя грудь, Кэрри.
   А она на полном серьезе:
   - Я тоже такую хочу.
   - Подожди немного, Кэрри, - объяснила я ей. - Лет через восемь-девять
  и у тебя появится...
   - Нет, не появится, мама сказала, что у хороших девочек ее не бывает.
  - Она очень странно выглядела, когда это говорила, странно для маленькой
  девочки: как-то печально и в то же время самодовольно.
   Я даже ушам своим не поверила и выпалила первое же, что пришло мне в
  голову:
   - Но я тоже хорошая девочка. Да и у твоей мамы есть грудь.
   Кэрри опустила голову и сказала что-то так тихо, что я даже не
  расслышала. А когда попросила ее повторить, она посмотрела на меня
  как-то с вызовом и сказала, что, мол, мама была плохая, когда ее
  сделала, и поэтому, мол, у нее есть грудь - "мерзостные подушки", она
  сказала, только как бы в одно слово.
   Мне с трудом верилось, что такое может быть. Я была потрясена и даже
  ничего не могла сказать в ответ. Мы только смотрели друг на друга молча,
  и больше всего в тот момент