открытой спиной.
   - Знаете, я как будто переживаю те события заново, - говорит она,
  поворачиваясь. - У меня внутри все просто кипит. - Она обнимает себя
  руками, словно ей стало холодно, и невесело усмехается. - Да, она была
  такая милая. Глядя на эти фотографии, никогда не скажешь...
   За окном по-прежнему спешат туда-сюда машины, а я сижу и жду, когда
  она продолжит рассказ. В этот момент она напоминает мне прыгуна с
  шестом, который глядит на планку и раздумывает, не слишком ли высоко ее
  поставили.
   - Мама заварила шотландский чай, крепкий, с молоком - вроде того, как
  она всегда заваривала, когда я еще девчонкой залезала в крапиву или
  расшибалась, падая с велосипеда. Ужасное варево, но мы пили, сидя друг
  напротив друга на кухне - она в каком-то старом домашнем платье с
  разошедшимся па спине швом, а я в своем бикини Вавилонской блуд чипы.
  Мне хотелось плакать, но все это было слишком жизненно, не так, как в
  кино. Однажды, когда я ездила в Нью-Йорк, я видела, как старый пьяница
  тащит по улице за руку маленькую девочку в голубом платье. Она так
  плакала, что у нее кровь пошла носом. У старика был зоб, и шея - будто
  велосипедная камера. Огромная красная шишка на лбу, прямо посередине, а
  на синем пиджаке из саржи длинная белая полоса. Но все торопливо шли
  мимо, потому что, если не обращать внимание, они скоро скроются из вида.
  Тоже очень жизненно.
   Я хотела сказать об этом матери