рили ей что-то. Стыд тут же сменился раздражением и
  обидой, щеки побелели.
   Она прошла в свою крохотную спальню. Тут было еще больше религиозных
  картин, только в основном с агнцами, а не со сценами праведного гнева.
  Над комодом висел вымпел Ювинской школы. На самом комоде - Библия и
  светящийся в темноте пластиковый Христос.
   Кэрри принялась раздеваться - сначала кофточку, затем ненавистную
  юбку ниже колен, комбинацию, пояс, чулки. Куча тяжелой одежды с
  пуговицами и резинками вызывала у нее чувство отвращения. На полке в
  школьной библиотеке лежала целая стопка старых номеров
  "Семнадцатилетней", и Кэрри часто перелистывала эти журналы, старательно
  храня на лице выражение идиотского спокойствия. Манекенщицы в своих
  коротеньких юбчонках, колготках и нижнем белье с рисунками и кружевами
  выглядели так легко и естественно, но именно этим словом - легкие, то
  есть доступные - мама называла их. И разумеется, Кэрри знала, каков
  будет мамин ответ, если она когда-нибудь заикнется о чем-то подобном.
  Кроме того, она понимала, что в таком белье ей будет далеко до
  естественности. Голая, греховно-голая, очерненная грехом
  эксгибиционизма, и каждое дуновение ветерка, ласкающего ноги, вызывает
  греховную похоть. Конечно же, им не составит труда догадаться, как она
  себя чувствует. Они всегда понимали. И они опять что-нибудь придумают,
  унизят ее, обсмеют грубо,