овечно затолкают обратно в отведенную
  для нее, словно для шута, нишу.
   Она знала, что достойна
   (чего)
   Другого места. Да, она немного полновата в талии, но иногда ей
  становилось так паршиво, одиноко и тоскливо, что единственным способом
  заполнить эту зияющую заунывную пустоту было есть, есть и есть. Впрочем,
  и не настолько уж она полна. Организм сам не позволял ей перейти
  определенный предел. А ноги даже красивые, ничуть не хуже, чем у Сью
  Снелл или Викки Хэнском. Она могла бы
   (что что что)
   Могла бы перестать есть шоколад, и тогда прыщи обязательно пропадут.
  Непременно. А еще она могла бы сделать прическу. Купить колготки и
  зеленые или синие обтягивающий рейтузы. Нашить себе коротеньких юбчонок
  и платьев. Стоит-то это всего ничего. Она могла бы, могла бы...
   Жить!
   Кэрри расстегнула тяжелый хлопчатобумажный лифчик и уронила его на
  пол. Гладкие, мелочно-белые, твердые груди со светло-кофейными сосками.
  Она притронулась к ним ладонями, и ее охватила дрожь. Зло, грех. Мама не
  раз говорила ей про Нечто. Опасное, древнее, невыразимо греховное Нечто.
  Нечто, которое может сделать ее Слабой. "Остерегайся, - говорила мама. -
  Оно является по ночам и заставляет думать о грехах, творящихся на
  автостоянках и придорожных мотелях".
   Но хотя времени было всего девять двадцать утра, Кэрри поняла, что к
  ней пришло то самое Нечто. Она снова погладила руками груди.
   (мерзостныеподушки)