й. Даже его убогое создание как-то напряженнее стало смотреть прямо перед собой незрячими глазами.
   - Да, - сказала Лестер, - не думаю, чтобы это мне повредило. Но для тебя это не очень хорошо.
   - Не смейся так больше, я не хочу, - капризно сказала Эвелин. - Я хочу в нее. Давай, иди. Я и так делала все, чего тебе хотелось, теперь и ты могла бы пойти мне навстречу. Лестер, ну пожалуйста! Я больше ни о чем не буду тебя просить. Клянусь, что не буду.
   Отголосок смеха Лестер, до сих пор звучавший в воздухе, внезапно оборвался. Настала тишина. Все здешнее и все нездешнее прислушивалось к клятве Эвелин. Лицо Клерка сжалось, а Лестер вздрогнула, даже не успев понять, что глупая человеческая фраза вызвала к жизни свой точный смысл. Если бы это была простая глупость, она не вышла бы за пределы фасадов Города, но это была не глупость. Это была жадность, грубая, хамская требовательность, и поэтому она проскользнула во дворцы и на холмы Города, и отпечаталась на его стенах искренностью желания. Лестер, невольно пытаясь остановить это запечатление, быстро проговорила:
   - Пойдем со мной, пойдем обратно. Пойдем к Бетти или к твоей матери. Давай-ка... - она увидела в глазах Эвелин бессмертие, сделавшее окончательный выбор, и осеклась.
   Эвелин опять потянула Лестер за руку, оглядываясь на Саймона, словно ища у него поддержки. Но он уже сделал все, что мог. Он знал, что не получит власти над этим чуждым для него духовным созданием, пока не войдет с ним в контакт. А этого, как он успел усвоить после предыдущей стычки, можно добиться только правдоподобием. Он произнес, словно изрекал некую великую мудрость:
   - Любовь есть исполнение закона.
   Лестер услышала его. Помноженный на ее чувство долга, принцип мгновенно перерос того, кто его изрек.
   Лестер не особенно волновало, любит ли она Эвелин, но она знала свой долг. Да, влезать в этого идола вместе с Эвелин ей не хотелось, но не более того. Наверное, так же чувствовала себя Бетти, когда сама Леетер просила ее вспомнить прошлое. Зачем тратить