м.
   Река упорно стремилась куда-то. Лестер глазами гомункула наблюдала эту целеустремленность и радовалась.
   Но одновременно она осознавала какое-то иное движение внутри себя или под собой. Одинокая чайка, залетевшая с побережья, нырнула вниз, описала круг, поднялась и исчезла в низовьях. Как ни был огромен Лондон, чайка показывала направление, где он кончался и начиналось море. Море означало нечто другое, не Лондон, и даже не Темзу. Подслеповато щурясь, Лестер провожала глазами чайку, не думая о других людях, которые когда-то вот так же, на берегу другой реки следили за исчезающим в небе голубем, а потом поглядела вниз, и ей открылись глубинные потоки и течения.
   Под причудливо расцвеченной, беспокойной поверхностью текли бесконечные вариации одной и той же реки. Чем глубже проникал взгляд, тем прозрачнее становились ее воды. На земле люди могут видеть только непрозрачные вещи, а Лестер без труда различала все новые и новые прозрачные слои. Все состояния бытия начинали обретать для нее свой собственный вид, каждый был сам по себе. Ни один не терял связи с остальными, но и не мешал видеть расположенные за ним.
   Темза, по-прежнему оставаясь Темзой, открывала внутри себя бесконечные потоки разной степени чистоты, неуловимо переходившие один в другой. Но каждый новый видимый поток словно сохранял в себе все черты своих надстоящих собратьев, и Лестер, всматриваясь в открывающиеся бездны, чувствовала все нарастающее желание увидеть самую первую, самую настоящую Темзу.
   На это желание наслаивалось давнее воспоминание о том, как они с Ричардом хотели однажды открыть родники, питающие истоки Темзы. Печаль, высокая, новая, но все-таки горькая, вызванная какими-то несбывшимися намерениями ее земного прошлого, не оставляла Лестер даже здесь.
   Она смотрела на реку - теперь уже не с той высоты, откуда недавно наблюдала за парящей чайкой, а глазами своего нынешнего тела, стоящего на набережной. Она смотрела на реку, и хотя не могла проникнуть сквозь массивные строения Парламента и Аббатства, но