только очевидно его не, слушал, что Джонатан бросил это занятие и отошел к окну. Тем не менее он напряженно ждал, не произнесет ли голос еще что-нибудь - такое, что вернуло бы ему надежду, Бетти, уверенность в собственных силах. Он смотрел на улицу, купающуюся в лунном свете. По тротуару на противоположной стороне шли две девушки - единственные живые ночи - и пока его глаза вбирали их, он снова услышал позади себя голос. Не просто с удовлетворением, скорее с тихим торжеством прозвучала фраза:
   - Это - я.
   Джонатан повернулся и спросил:
   - Вам понравилось?
   - Сотни лет никто не рисовал меня лучше, - ответил тот. - Здесь есть все.
   Джонатан снова отвернулся к окну. Он не вполне понимал, как продолжить разговор. Сбивало упоминание о "сотнях лет". Наконец он произнес нерешительно:
   - А леди Уоллингфорд?
   Клерк медленно повернул голову, словно его окликнули. Лицо у него чуть дернулось, когда он произнес:
   - Леди Уоллингфорд? А она-то здесь при чем?
   - Она была очень недовольна, - объяснил Джонатан. - Говорила о насекомых и слабоумных, и вам наверняка все это выложила.
   Клерк, не отводя от него взгляда, произнес:
   - Они не насекомые, они меньше, чем насекомые.
   Конечно, только насекомых вы и могли изобразить. Что же до слабоумия, то вряд ли вы читали "Sapientia adepti stultitia mundi" <"Мудрость посвященных ничто для толпы" (лат.).>. Поэтому-то ваша работа столь удивительна.
   - О! - только и сказал Джонатан.
   - А это, - продолжал Клерк, снова поворачивая голову, - я, именно такой, каким видят меня эти существа, и ваша леди Уоллингфорд - только одна из них.
   Она многовато о себе думает, но это до поры до времени. Им полезно побыть под гипнозом - так они гораздо счастливее. Но вы - вы другое дело. Вы - гений. Вам нужно почаще рисовать меня. Вы показали, каков я для них и для себя, теперь вы должны отобразить мою внутреннюю сущность.
   Гибельное ощущение совсем отхлынуло от сердца Джонатана. Он начинал чувствовать, что жизнь, и даже с Бетти,