на Йорк. Она помнила, что пересаживаться надо в Палчестере, а потом - в Лаутоне, и помнила, как та, другая она, с каждой пересадкой становилась все подавленнее, выглядела все печальнее. Почему? Лучше бы обойтись без этого. "Будь самой собой, Бетти", - напомнила она себе, и увидела себя на платформе рядом с купе. В последнем путешествии они с матерью ездили туда в июле (наверное, и сейчас июль), и вот так стояла она, а вот так - ее мать. Мать... В этих снах мать неизменно удивляла ее; наяву Бетти всегда видела ее властной и сильной, а когда встречала в этом мире, в ней словно пропадало что-то. Тогда она казалась пустой, бесцельной и даже жалкой. Но зато наяву рядом с матерью всегда оказывалась другая Бетти, тихая, поникшая, несчастная. Проводники объявили: "Грентхэм, Донкастер, Йорк"; пассажиры начали заходить в вагоны. Бетти прошла в купе.
   Определенно сегодняшний сон был очень сильным. Она словно видела со стороны себя или свою сестру-близняшку. Какая же она нахохленная! Бетти рассмеялась и воскликнула весело и нетерпеливо:
   - Ох, да не тревожься ты так! Это же просто игра!
   Почему бы тебе не сыграть в нее?
   Она не знала, откуда взялась уверенность в том, что это игра. Не знала и того, как сумела понять, что игра касается только ее матери, а сама она может из чистой любезности подыграть ей.
   - Она не повредит тебе, - добавила она, но другая Бетти тихо возразила:
   - Но она же вредит мне.
   - Ну, если ты и щипка не можешь вынести, - начала Бетти и перебила сама себя, - миленькая моя, да улыбнись же ты!
   Другая Бетти стояла с несчастным видом и молчала.
   - Входи, Бетти, - поторопила ее леди Уоллингфорд. - Ты же знаешь, что до Лаутона едешь первым классом, - и, обращаясь к проводнику, уточнила:
   - Этот вагон - до Йорка?
   Проводник, только что выкрикнувший: "Грентхэм, Донкастер, Йорк", проявил заметное самообладание и подтвердил: "Да, сударыня". Может, он сказал так просто по привычке, но в этом Городе привычка рождается из прошлого долготерпения, и теперь это