ихой.
   Обиталищем старухи оказалась небольшая, сложенная из саманных кирпичей землянка с покрытой дерном крышей. Парень шагнул через порог и огляделся. Крошечная комнатушка, добрую половину которой занимала русская печь, была чисто выбелена, глиняный пол застелен домоткаными половиками, а по стенам в изобилии развешаны пучки сухих трав. И запах в комнатушке стоял духовитый, словно на сеновале.
   - Вкусно пахнет, - заметил парень, - сразу шамать хотца. Только вот где я ночевать буду? Тут курице не повернуться.
   - Да вон, на моем топчане. А я на печку переберусь. Устроимся, не обижу. Я утресь картишки раскинула - вижу, быть гостю. И вышло как по-писаному. А гостя наперво накормить надоть. Я щец наварила.
   Старуха взяла стоявший в углу ухват, достала из печи чугунок и большим деревянным черпаком наполнила алюминиевую чашку густым варевом. Потом вытащила из настенного шкафчика шматок сала, отрезала ломоть, искрошила его на доске и высыпала в чашку.
   - Добрые щи, - похвалила свою стряпню старуха. - Хоть из крапивы, а скусны, поскольку секрет один знаю. Не налить ли с устатку?
   - А что у тебя?
   - Первачок, как дитячья слезинка.
   - И во что же мне обойдется эта слезинка?
   - Да ты, крохобор, парень. Не боись, не оскудеешь. За все про все полтинничек.
   - Эка хватила! Двугривенного за глаза хватит.
   - Ладно, пусть будет двугривенный,- охотно согласилась старуха. - За знакомство и я с тобой приму. Тебя как звать-величать?
   - Павлом.
   - А меня Пелагеей, на улице же Салтычихой кличут. - Старуха извлекла два граненых стаканчика и глиняный жбан, горловина которого была завязана тряпкой. - Ну, Пашенька, будем здоровы.
   Парень выпил, крякнул и занюхал самогон краюхой ржаного хлеба. Потом достал из своей торбы деревянную ложку, пошарил глазами по стенам.
   - Да у тебя и образа нет. Лоб перекрестить не на что.
   - Не имею икон, - поджав губы, отозвалась