руха.
   - Или в господа нашего Христа не веруешь?
   - Как тебе сказать... Не то чтобы очень.
   - А может, ты, бабка, ведьма? Колдуешь себе помаленьку, зелье варишь, для присухи молодок. Вон травок-то сколько.
   - Может, и так, - усмехнулась старуха.
   - Бабенки в вашем Шанхае веселые имеются?
   - Как не иметься. Было бы угощение.
   - Познакомишь?
   - Охотно, милок, охотно. Экий ты скорый, не успел обжиться, уж и бабенку тебе подавай. И взгляд у тебя огненный, и головка курчавая. Не из цыганского ли племени будешь?
   - Маманька толковала: к бабке ейной ухажер ходил из табора.
   - Оно и видно. Ну, давай, Павлуша, еще по одной за лихие твои повадки.
   - А вот ты, бабка, растолкуй: как здесь людишки живут? По поездам много про ваш городок болтают, кто что говорит: одни бают - деньгу тут гребут немереную, другие - что народишко лапотный отсюда когти рвет.
   - Всяко, Павлуша, всяко. И так и сяк. Знаешь, как говорится: кому война, а кому и мать родна. Устроился на службу, обжился и доволен, как таракан за печкой. Где сейчас ладно? Большевики эти, марксисты-ленинцы, всю страну взбаламутили. Взять хоть наш Шанхай. Поселок, конечно, стоит на отшибе, но кого тут только нет. И господа бывшие встречаются, и лихие парнишки имеются. Татар полно. Кто с голодухи из деревни бежал, кто высылки опасался.
   - А сама ты откедова?
   - С Украины, милок.
   - На хохлушку вроде не похожа.
   - Да я и не хохлушка. С Юзовки. Может, слыхал? Донецкий бассейн. Там одни русаки проживают. Заставь хохла в шахту лезть или у печи стоять!
   - Сюда-то как забрела?
   - Э-э... Жизня окаянная закинула. - Старуха насупилась, налила себе стаканчик и одним махом опорожнила его. - Глазок-то мой видишь? - ткнула она пальцем в пустую глазницу. - А знаешь, кто мне его вышиб?
   - Ни сном ни духом...
   - Батька.
   - Отец, что ли?
   - Какой отец! Сроду у меня отца не имелось.