ахно!
   - Вон даже как! Ну-ка расскажи.
   - Состояли мы при батькином обозе...
   - Кто это мы?
   - Барышни... Не перебивай. Однова затеяли с хлопцами гульбу. Как раз Бердянск взяли. Ты в Бердянске не бывал? Так себе городишко. Пограбить толком нечего. Одни телеграфисты проживают да извозчики. Веселимся, значит, в одной хате... Или в кабаке, запамятовала. Дым коромыслом, большинство в чем мать родила, девки, конечно... А ребята были с отряда Петриченки. Вдруг врывается батька. "Бардак затеяли, - орет, - блядство развели! Сифилисом всю армию заразить хочете?!" И давай нас нагайкой охаживать, всех без разбору. Ну, мне, сукин сын, глаз и вынул. В конце плетки свинчатка зашита. Ею и вышиб.
   - А какой он был, батька?
   - Да ничего особенного. Плюгавый мужичишка. Невысокого росточку, волосня длинная.
   - Отчего же его слушались?
   - Взор имел особый. Самого здоровенного бугая или, скажем, матроса мог взором укоротить. Только глянет, у того уж душа в пятки. И нрав бешеный имел. Чуть что - за нагайку или за "маузер" хватался. Ой, крутенек!
   - А ты, значит, в полковых женках обреталась? - хохотнул Павел.
   - Не кори зазря, голубок. Я, могеть быть, хреста и не ношу, зато жизни сроду не страшилась. Через это и сюда попала. Жила с одним хрычом в Екатеринославе. Его замели за старые грехи и сюда сослали. А я как дура за ним потащилась. Он помер, бедолага. Ну-ка помыкайся в палатке на морозе. Тут первые года вообще ад кромешный стоял. Ну, ничего. Притерлась, обжилась... - Старуха крякнула, поднялась с табурета и вышла из дома. За окном загромыхало железо, и она вновь показалась на пороге.
   - Глянь-ка на ведро. Залудить можешь?
   - Да тут ржа одна. Выкинь да новое купи.
   - Эвон ты какой скорый. Выкинь! Так и прокидаться недолго.
   - Ладно, старая, будет тебе ведро. Присядь, чего мельтешишь. Лучше еще чего расскажи, а я после обеда полежу чуток, чтобы жирок завязался.