позыришь.
   Вряд ли какие-нибудь руины могут выглядеть более трагично, чем пепелище. Еще вчера здесь обитали люди, а нынче валяются лишь обугленные головешки да торчат обгорелые столбы. И жизнь человеческая пошла прахом, разлетелась как пепел по ветру.
   - Вот тут они и жили, - сказал Санька, делая рукой широкий жест.
   - Н-да, - только и смог произнести Павел.
   - А девчонку ихнюю, Натку, так и не сыскали, - зашептал мальчик. - Отца с матерью нашли, а Натки и след простыл. И Пантюха исчез.
   - И куда же они делись, как по-твоему?
   - Тут где-нибудь обретаются, - продолжал шептать Санька. - Может, в погребе сидят.
   - У них и погреб был?
   - Здоровенный. Прямо под домом. Как войдешь в сени, творило в полу. Мы с Пантюхой и Ванькой туда лазили играть. Картошку в нем хранили, соленья разные. Хороший погреб, глубокий. Батянька их хозяйственный мужик был. Все в дом тащил. И погреб этот самолично вырыл.
   - Зачем же им в погребе сидеть? Чего они там забыли? И жрать же нужно. Давно бы вылезли.
   - Они только по ночам выбираются. Вылезут - и давай по двору бродить и выть.
   - Чепуха!
   - Вовсе нет. Сам слышал,
   - Ты же говорил, по ночам на улицу не выходишь? Заливаешь, должно...
   - Ничего не заливаю. Мы по соседству проживаем. Вчерась, поздновато уже было, гудок, помню, уже прогудел, приспичило мне... ну на двор. Мать киселя наварила, вот я на радостях... Ворочался, ворочался... Наконец не вытерпел, хотя и страшно в потемках. Нужду справил и в дом уже пошел, только слышу: воет кто-то. Я сначала думал - собака. Прислушался - тоненький вой, жалобный, на собачий не похож. И главное - со скворцовского подворья. Я так и обмер. Она, думаю, Натка. Ломанулся в дом, дверь на засов. Лег ни жив ни мертв.
   - В койку ты небось напрудил, - насмешливо предположил Павел.
   - Сам ты койка. Вот приди сюда ночью.
   - И приду. Пойдем, покажешь, где погреб.
   - Ты