что, взаправду говоришь? А зачем тебе это нужно?
   - Ни разу нечистой силы не видел. Взгляну только одним глазком
   - Ну ты даешь! Ладно, пойдем покажу...
   - Куда собрался? - спросила Салтычиха. На дворе густые синие сумерки медленно перетекали в ночь.
   - К девкам. - Павел стоял возле стены, в которую был вмазан осколок мутного зеркала, и стальным гребешком пытался привести свою кудрявую шевелюру в порядок.
   - Ну, ты боек. А не опасаешься?
   - Чего это?
   - Да накостыляют тебе поселковые парни.
   - Э-э, - усмехнулся Павел, - пчелок боишься, медку лишишься.
   - Отчаянный какой! Была бы я помоложе...
   - В том и суть, что старовата ты, бабуся-ягуся, - хмыкнул Павел, - а то чего бы ради бродить в потемках. Видать, в молодые годы ты была сладкой ягодкой.
   - Да уж, не без этого...
   - Но все прошло, как с белых яблонь дым
   - Красиво выражаешься.
   - Это не я, а Сережа Есенин.
   - Кто таков?
   - Поэт..
   - Поэтов уважаю. Помню, в шестнадцатом годе в наше заведение захаживал один поручик. Он на излечении находился, в руку ранетый... Тоже все стихи читал. Напьется, бывало, и все про прекрасную даму вещает... В бардаке, заметь. Самое место. Склонится над рюмкой, головку обхватит ручками и бормочет стишки. А слезки так и капают. Застрелился вскорости.
   - Бывает, - прокомментировал жалостливый рассказ Павел. - И Сережа Есенин вот тоже повесился.
   - Эвон как! Бабы, наверное, довели... Поэты дюже переживают из-за баб. Вот, скажем, Пушкин...
   Но Павел не стал развивать литературную тему. Он покосился на старуху и попросил:
   - Ты дверь-то на ночь не закрывай. Приду позднехонько, чего зря будить.
   - А я вообще не затворяюсь. Чего тут брать. Да и страшатся меня. Ни одна зараза не залезет. Только вот ты будь поосторожнее.
   - Да не боюсь я ваших парней.
   - Не о парнях речь. Тут похуже дела творятся.
   - О чем это ты?