ионерка, - раздался хриплый, похожий на скрип несмазанного колеса голос.
   - А кто же ты?
   - Не знаю.
   - Вот тебе и раз. - Павел старался говорить как можно ласковей. - Галстук-то вон имеется... Почему здесь сидишь? И как долго?
   - Не знаю.
   - Все "не знаю" да "не знаю". А хоть как тебя звать, помнишь?
   - Наташа.
   - Ну вот, уже лучше. Так что ты тут делаешь? Почему наверх не выходишь?
   Девочка молчала.
   - Опять двадцать пять! Кушаешь ты здесь хоть чего?
   - Людей. - Хотя произнесено это было еле слышно, мороз прошел по коже Павла.
   - Как это - людей? Что ты такое говоришь?!
   - И тебя съем. - Девочка пошевелилась, видимо, собираясь подняться, и Павел в ужасе отпрянул. Рука его метнулась за пазуху, где был спрятан "наган".
   - Все переменилось с тех пор, как Ванюшка помер, - так же монотонно начала вдруг рассказывать Наташа. - На другую ночь он домой пришел. Мамка обрадовалась, бросилась его обнимать да целовать. А он все: "Есть хочу... есть хочу"...- Девочка замолчала, то ли обдумывая собственные слова, то ли не зная, о чем говорить.
   - А дальше? - осторожно спросил Павел.
   - Потом стало так хорошо, что и не описать. Мамка говорит: "Будто в рай попали". Так сладко, сладко... Не знаю, как лучше выразить. Словами не опишешь...
   - Он вас что же, перекусал всех? Братец-то.
   - Не знаю. Может быть. Не помню. Только очень замечательно все было. Вроде ты наелся до отвала и в бане сидишь. И баня без лютого жару, а мягкая и ароматная. Косточки все так сладко ломит, и судороги по телу волной проходят, тоже сладкие... И вроде как летаешь. Сам легкий, легкий... Только потом... - Девочка запнулась.
   - Что?
   - Начинает есть хотеться. И не хлеба или там картошки. Кровушки сырой. Вначале мы у скотины кровь приспособились пить. Корову использовали, свинюшек. У них, правда, не очень вкусная.
   - А потом?
   - Разорили нас. Пожгли...