- Он похлопал себя по потной шее. - Третьего дня секретарь комсомола товарищ Эткин внушение делал. А из-за кого? Из-за того же Пашки. Присутствовал этот самый Эткин на каком-то мероприятии, комсомольской свадьбе или там смотринах, уж не знаю. И там как на грех случился наш Пашка с гармонью. Ну и, конечно, стал выдавать весь свой репертуар. Эткин слушал да на ус мотал. С Пашкой он, конечно, толковать не стал, а мне на следующий день все высказал. И про есениншину, и про хулиганскую тематику, и про антисоветский душок. Я ему: мол, Пашка - ударник труда. Ничего не значит, отвечает. Налицо моральное разложение и буржуазная зараза. Будь добр, искореняй. Не то на бюро вызовем, и не Пашку твоего, поскольку он не комсомолец, а тебя самолично. И уж там проберем с песочком. Так-то вот, Тимоша. Зачем мне неприятности? Я, конечно, понимаю: вы там у себя на Шанхае на советскую власть с прибором клали...
   - Зачем так говоришь?! - закричал Тимошка. - Джоник, - повернулся он к американцу, - если на Шанхае живешь, то что, не советский человек?
   - Мелкособственнические инстинкты вас заедают, - ввернул культорг.
   - Зря ты так, Николай Михайлович, - вконец обидевшись на Попова, со слезами в голосе произнес Тимошка и махнул рукой. - Пойдем, Джоник, выпьем с тобой.
   - Я знаю, почему Поп на Шанхай нападает, - сообщил Тимошка, наливая себе и американцу. - У нас там последнее время действительно не все ладно. Он, видать, наслышан, вот и злобствует. А я тут при чем? Мало ли кто где живет. Как работать, так - вперед.
   - Что у вас такого происходит на Шанхае? - осторожно поинтересовался Джоник.
   - А-а, говорить неохота. - Тимошка проглотил водку и захрустел луком. - Понимаешь, - прожевав, сказал он, - действительно дела творятся странные. Кому расскажи не поверит.
   - Ну-ну?
   - Ты, Джоник, выпей сначала, а то рассказывать не буду.
   Американец пригубил свой стаканчик.
   - До дна. Или тоже не