зывается рабочий класс. Да еще в мелкособственнических инстинктах упрекают! Пошли, Джоник, ну их...
   Уход двух членов бригады сварщиков остался практически незамеченным Оба не представляли интереса в качестве собутыльников: Джоник практически не пил, а Тимошку считали щенком, у которого молоко на губах не обсохло. Где уж с таким пить водку на равных. Переберет (что уже случалось), возись с ним потом, тащи домой...
   Парочка кое-как протиснулась сквозь заросли шиповника, причем Джоник про себя отметил, что они стали как будто еще гуще. Наконец они оказались на открытом месте. С Горы город просматривался как на ладони. Прямо под ними, внизу, белел аккуратными домиками, укрытыми зеленью садов, поселок Американка. Далее шло хаотичное скопище бараков, за которыми высились заводские трубы. А уж за ними виднелась гигантская лужа заводского пруда, на противоположном берегу которого начиналась степь, тянувшаяся до гряды голубых гор, ограничивавших горизонт.
   - Нам туда, - сказал Тимошка, указывая в сторону железнодорожного полотна - Минут сорок идти. Нет, ты подумай, Джоник, Поп меня мелкособственническим обозвал! Разве это справедливо?! Я норму постоянно перевыполняю, на доску меня повесили. А этот Поп... - Тимошка сплюнул. - Ты с ним поосторожнее, - почему-то шепотом произнес он.
   - В каком смысле? - не понял Джоник.
   - Да ведь он сексот.
   - Кто?
   - Секретный сотрудник. В органы доносит.
   - Ты откуда знаешь?
   - Так все говорят. Ну и черт с ним. Конечно, у нас на Шанхае всякий народ живет. Тут он прав. Но мы-то пролетарская косточка. А он нас - в трубу сажать, жопу сажей мазать! Сука поповская! Сами-то мы московские. Батяня на заводе Гужона слесарил. Он хоть и беспартийный, но завсегда с большевиками. И это... - Тимошка вновь понизил голос, хотя рядом не было ни души, - раньше в ихих рядах находился. Вычистили за милую душу, вроде в какой-то оппозиции состоял. Брехня! Батяня