тебе не Соцгород! Жили бедновато, но со здешним житьем разве сравнишь. Мне четырнадцати не было, когда уехали, а до сих пор перед глазами стоят улицы, магазины... По Тверской, бывало, идем с батянькой, к Елисеевскому подходим, если у него есть в кармане деньжонки, обязательно у входа остановится и спрашивает: "Ну что, Тимка, зай- дем?" А сам уже за руку внутрь тащит. И чего там только нет: конфеты, шоколад, фрукты разные, апельсины, мандарины, колбасы, окорока, ты таковских и не видывал. А рыба?! Осетр что твое бревно! Батянька первым делом, понятно, бутылочку "рыковки" покупает, и только он ее, голубушку, в руки берет, лицо у него расцветает, и глазки начинают блестеть. Затем он покупает горячие калачи, обсыпанные маком, астраханскую селедочку - залом, полфунта вестфальской ветчины, розовой, как попка младенца, и столько же сыра "со слезой", а мне жестяную коробочку с разноцветными леденцами - "ландринками", ты таких и не ел никогда. Опосля садимся на извозчика, и он нас за двугривенный везет до заставы. Дорогой же батянька, откупорив между тем "рыковку", единожды приложившись к горлышку и занюхав калачом, всегда говорит одно и то же: "Разве при Григории Ефимовиче Елисееве таков магазин был?" Больше до самого дома - ни грамма! А здесь!.. Разве можно эту дыру сравнивать с Москвой?
   - Зачем же вы уехали?
   - Батянька все твердит о пролетарском единении масс, но, думаю, в чем-то он там провинился, вот его сюда и законопатили. Я иной раз начинаю спрашивать: когда, мол, в Первопрестольную смотаемся? Не в смысле даже вернемся, а просто проведаем родню, погуляем по родным улицам, он, батянька то есть, сразу свирепеет. Сопит, но говорить на эту тему не желает. Один раз, правда, ответил: "Ноги моей там больше не будет, и тебе не советую". Ладно, Джоник, не трави душу. Гляди, пришли. Вон дом погорелый. Тут эти черти, Скворцовы то есть, и обитали. Хочешь, пойдем посмотрим. Джоник взглянул на пожарище и мысленно