лин. Все это добро вручил мне на прощание денщик Максюты добрейшей души человек Грач, которого Максюта величал квартирмейстером. Голод в ближайшее время мне не грозил. Кроме того, Грач дал мне мешочек, фунта на два, с крупной херсонской солью. Не было в те времена валюты тверже, чем соль, разве что самогон. Одно было плохо. Я толком не знал - в каком направлении идти. А попасть мне нужно было в Гуляйпо-ле - на ближайшую железнодорожную станцию. Грач указал кнутовищем примерное направление и сообщил, что "до батьковой ставки верст двадцать с гаком". Однако я еще в самом начале пути подумал, что скорее всего Грач меня обманул и указал вовсе не туда, куда нужно, видно, опасаясь, что я могу навести на логово Максюты.
   Вышел я утром, перекусил, когда солнце стояло прямо над головой, и опять зашагал по цветущей степи. Никакого населенного пункта по дороге не попадалось. Раз вдалеке пронеслись несколько верховых, но я благоразумно прилег, опасаясь быть замеченным. Верхом могли ехать только бандиты, а они церемониться не привыкли. Наконец, когда, судя по солнцу, приближался вечер, вдали показались пирамидальные тополя и соломенные крыши. Вскоре я подошел к беленым хатам неизвестного хутора. Во дворе крайней хаты старуха рубила заржавленным колуном дрова.
   На мой вопрос: "Далеко ли до Гуляйполя?", старуха изумленно вытаращилась на меня.
   - Эвон, батюшка, куда хватил! Ты в другую сторону топал.
   Мысленно прокляв Грача, я взглянул на небо. Начинало смеркаться. Ходить ночью по степи не рекомендуется, да и усталость давала о себе знать. Нужно было побеспокоиться о ночлеге.
   - А переночевать у тебя можно? - поинтересовался я.
   Старуха взглянула на меня с большим интересом
   - Чего уж, батюшка, ночуй, - охотно согласилась она. - А ты, часом, не поп?
   - Дьячок, - объявил я, поскольку к понятию " археолог" отношение было, мягко говоря, настороженное.
   Старуха, казалось, обрадовалась.