ь. Она ощерила в улыбке рот, передние зубы которого напоминали скорее клыки.
   - Ты заходи в хату, гостю всегда рады, если, конечно, не лихой человек. Да не похож вроде...
   Сквозь тесные сенцы я прошел в столь же маленькую горницу, разгороженную линялой ситцевой занавеской на две части, перекрестился, чтобы не выходить из образа, на икону Николая Угодника, потом обвел взглядом скудное убранство. Пара лавок, ветхий стол, на стене домотканый коврик.
   - Ты не беспокойся, - по-своему поняла меня старуха. - Я тебе на лавке тулуп постелю. Переночуешь, как у Христа за пазухой. Вот только насчет покушать...
   - Коли накормишь, я тебе соли полстакана отсыплю, - сказал я, решив не сообщать про свои собственные съестные запасы.
   - Сольцы? Ну, благодетеля господь послал! Тогда я сей секунд яишенку спроворю, да кашка пшенная с тыквой у меня в печи преет.
   Пока старуха суетилась с готовкой, я сел на лавку возле крошечного оконца.
   - Тебя как величать? - поинтересовался у хозяйки.
   - А Матреной.
   - Чисто говоришь. Или не хохлушка?
   - Русская я. Москалиха по-здешнему. Отсель недалече имение было господ Островских. Так я у барыни в горничных состояла. Давненько, конечно. Потом замуж вышла за местного хохла. А гутарить ихнюю мову так толком и не выучилась. То есть, конечно, могу, но не привыкла. А ты чего по степу бродишь? Путь-то куда держишь?
   - На юг ехал, да лихие ребята с поезда ссадили.
   Сначала у одного атамана обитался, потом у другого...
   - У кого же?
   - Да у Максюты, - решил я на этот раз сказать правду.
   - Это у борова? Сбежал, что ли?
   - Сам отпустил. На что я ему. Не казак ведь.
   - И правильно, батюшка, что от этих бандюг ушел. Чего с ими, нехристями, путаться духовному человеку. Житья от их, иродов, нет.
   Старуха поставила передо мной глиняную миску с кашей и сковороду с яичницей-глазуньей, положила приличную краюху хлеба. Пока