я все это за обе щеки уминал, она села напротив, уперла голову в ладони и молча смотрела на меня. Взгляд ее был задумчив. Когда я все съел, она взяла пустую чашку из-под каши, налила туда овсяного киселя.
   - Хлебай, батюшка.
   - А вы тут как живете? - поинтересовался я.
   - Да как сказать, батюшка. Разве это жизнь? Ни соли, ни керосину... Лучину вон палим, как в стародавнее время. Опять же банды эти... Покоя от них нет. Налетят и начинают орать: того дай, этого дай!.. В небеса из ружей пуляют, а не угодишь, и в тебя могут засадить. Правда, хутор наш маленький, пятнадцать дворов всего, поэтому часто не донимают. Брать нечего. Другая напасть нас одолела.
   - Это какая же? Матрена замялась.
   - Уж, не знаю, как открыть. - Она пожевала большими и мягкими, как у коровы, губами. - Не к ночи будет сказано, но повадился к нам на хутор упырь шастать.
   - Кто? - не поверил я.
   -Да и правда, чего это я горожу!
   - Нет, уж ты договаривай, старая. Негоже духовному лицу голову морочить.
   Старуха и вовсе смутилась. Она вскочила с лавки, зачем-то подошла к двери и прислушалась.
   - То-то и оно, что духовный, - сказала Матрена, как будто успокоившись. - На веру только и уповаю. - Она перекрестилась на икону. - Поверишь ли, батюшка, сразу после Святок начал шастать, окаянный.
   - Толком говори.
   - Вечор перед Крещением ребятишки у околицы нашли мертвяка. Человек годков тридцати, одет богато, навроде военный. Бекеша на ем синяя, серой смушкой оторочена, кубанка с алым верхом, штаны широченные тоже алые, кожей обшиты... И весь ремнями перепоясан. Одно слово - герой. Почему помер, неизвестно. В плечо вроде саблей ранетый, а скорее замерз. У нас тут на хуторе главные - Петриченки. Хозяева крепкие. Куркули. У старика Петриченки три сына да дочек пять голов. Один сын с им живеть, а двое у Махны служать. Петро, слышь, командир. Так вот. Старик
   Петриченко пришел, глянул... Потом