то время еще не обитало. На земляные работы гнали бригаду заключенных, исключительно попов. Человек пятьдесят, наверное. Все в подрясниках, рваных да грязных. Некоторым даже гривы не успели состричь. Заморенные, измученные... А рядом часовой, мальчонка сопливый с винтовкой, и штычок примкнут. И только какой батюшка споткнется, как мальчонка его легонько штыч-ком подденет и орет: "А скажи, долгогривый: почем опиум для народа?"
   - Ужас, - отозвался Фужеров. - И откуда в народе столько злости? Ведь чтили и церковь, и священнослужителей.
   - Оттуда! Вы же, масоны, и гадили. Анекдотики сочиняли, побасенки похабные да в массы и подкидывали.
   - Я не масон, а тамплиер, сколько можно повторять!
   - Одно и то же, куманек! Только не нужно городить набившую оскомину чушь про рыцарскую добродетель. Знаем мы эти мистические бредни. Даже государя императора, Николашу, и того в свою веру обратили. Со всякой нечистью якшался, вроде полоумного Гришки Распутина. Где уж тут православие блюсти __ Дядя Костя отшвырнул газету и резво соскочил с кровати. - Оставим богословские диспуты. Как насчет обеда, ваше сиятельство?
   - Будет готов через полчаса. А каковы дальнейшие планы?
   - Можно в синематограф податься. В звуковом дают "Нового Гулливера".
   - Это не по Свифту ли?
   - По нему, по Джонатану. Только Гулливер скорее всего стоит на марксистских позициях, и он, очевидно, комсомолист. Ладно, посмотрим, а пока нужно размяться. - Дядя Костя несколько раз присел, потом помахал перед собой руками, изображая боксера. Был он невысок, плотен и совершенно лыс. Несмотря на преклонные годы, тело его оставалось крепким, словно налитым. На круглой, изборожденной глубокими морщинами физиономии поблескивали острые голубенькие глазки. Лоб пересекал широкий бледный шрам. Фужеров, напротив, рост имел гвардейский, лицо тонкое и породистое. Благородная седина украшала его вытянутую, тыквовидную голову.
   - Можно