ечкой. На Шахова вдруг накатили такие чувства, которых он не испытывал с юности. Можно было подумать, что он влюбился.
   Осторожно вошла гражданка Авдеева. Выглядела она испуганной и смущенной. На этот раз девушка приоделась. На ней было нарядное темно-синее в белый горох сатиновое платье в талию, очень шедшее к миловидному лицу, на ногах - черные туфельки на низком каблуке. Красавица да и только!
   - Садитесь, - произнес Шахов. От волнения он перешел на "вы".
   Аня неуверенно посмотрела на кресло, но осталась на ногах. Она расстегнула ридикюль , достала оттуда несколько исписанных листков и протянула Шахову.
   - Вот.
   У чекиста неожиданно пересохло во рту. Он облизнул губы.
   - Что это?
   - Как просили. Написала про Джона.
   - Ах да. Ну, садись. - Он потянул к себе листочки, исписанные крупным, почти детским почерком. Уткнулся в них, ничего не видя. Девушка покорно села в кресло, подол платья немного задрался, и она судорожным движением быстро оправила его.
   - Расскажи своими словами...
   - О чем?
   - Да о Смите.
   - Я все написала... - Она подняла глаза на Шахова, на лице ее появилась виноватая улыбка. - А можно как-нибудь иначе?
   -То есть?
   - Как сказать... без доносительства. Я на все согласна, только Джоника оставьте в покое. Он очень хороший!
   - На что ты согласна?
   Девушка покраснела так, что ярко засветились
   белки глаз.
   - Спать могу с вами... Я же видела, как вы на меня смотрели. - Она неожиданно громко щелкнула замком ридикюля, и Шахов вздрогнул как от выстрела.
   Неожиданно ему стало очень стыдно. Александр Кириллович вскочил и заходил по номеру.
   - Дура! - наконец нашелся он. - Как ты могла произнести такое, а еще комсомолка!
   Девушка закрыла лицо ладонями.
   "Не то я говорю, не то. Зачем лицемерю? Ведь я действительно хочу ее, - в смятении думал Шахов. - И не американец мне этот чертов нужен, а она".