насыщался ею, сознавая свою власть и одновременно испытывая унижение. Она переиграла его. Хотя посмотрим.
   - Ешь конфеты, - кивнул он на коробку.
   - Не хочу я... Поскорее бы в койку.
   - Ешь, кому сказал!
   Аня подняла крышку, на которой был изображен Московский Кремль с сияющими звездами на башнях, взяла из ажурной бумажной чашечки фигурную конфету, откусила... И вновь глаза ее изменились. Теперь, несмотря на туман опьянения, они стали абсолютно детскими. Она сжевала конфету и тут же потянулась за следующей.
   - Вкуснотища какая! Товарищ Сталин, наверное, каждый день такие лопает.
   - Ты про товарища Сталина не заикайся, - одернул ее Шахов. - И что это за "лопает"?! Вожди не лопают, а вкушают.
   Он поднялся, закрыл дверь на ключ и стал раздеваться.
   В бутылке оставалось еще немного шампанского.
   Аня наполнила стакан и, поглощая конфеты одну за другой, запивала их вином. На Шахова она старалась не смотреть.
   - Хватит жрать, иди ложись.
   Девушка отправилась за ширму, а чекист засеменил следом
   Они лежали рядом, и Шахов гладил ее шелковистую кожу, теребил губами соски, водил пальцем по самым интимным местам. Время от времени Аня вздрагивала, и по тяжелому прерывистому дыханию он понимал, что она тоже хочет. Но, странное дело, всякое желание у него пропало. Было ли тому причиной перевозбуждение или выпитое шампанское, но факт оставался фактом. Желание исчезло, осталась только резкая боль в мошонке.
   Девушка вдруг заснула, она даже стала похрапывать, а Шахов продолжал гладить ее тело не в надежде снова возбудиться, а потому, что это было очень приятно.
   Задремал и Шахов. Сколько прошло времени, час или полчаса, он не знал, а проснулся оттого, что рядом зашевелилась Аня. Он взглянул на девушку, та сладко спала, причмокивая во сне губами. Шахов поднялся и стал одеваться. Потом он достал из портфеля коробку "Кузбасса", задымил папиросой, хотя вообще-то