з пасти, как из нужника, прет. - И Хохлов выдохнул резко пахнущий воздух прямо в лицо Фужерову. - Я больше вот в какой "чеснок" верую. - Он достал револьвер, с треском крутанул барабан. - Семь "зубчиков" - и все в яблочко.
   - На них оружие не действует. Если только пули крестом пометить.
   - Опять крестом?! Вздор! Ладно, проверим на практике. А может, все ж таки составите компанию?
   - Нет.
   - Ну, на "нет" и суда нет. Ждите, спозаранку все доложу. Обязательно приду, так и знайте.
   "Если, конечно, дойдешь", - подумал про себя Фужеров.
   Хохлов забежал к знакомому железнодорожнику, взял у него фонарь и отправился на кладбище.
   Дорогу милиционер знал прекрасно. Он миновал Шанхай и вышел в чистое поле. Где-то в отдалении светились тусклые огоньки, потом чуть слышно запиликала гармошка, и Хохлов машинально прикинул: где это веселятся в полночный час? Но размышлять на профессиональные темы не хотелось. Не хотелось и загадывать, как обернется дело.
   Местность, по которой он шел, не являлась степью в прямом смысле слова. Скорее это было то, что осталось от степи: местами - будущая строительная площадка, местами - свалка. Скоро и здесь понастроят хибар, закопошатся людишки со своими жалкими горестями и радостями.
   Хохлов презирал эту мелкотню, сброд, понабежавший невесть откуда. И для этих людей строится светлое царство социализма? Он плохо в это верил. Разве можно представить всех этих мелочных, жадных, распутных, пьяных гундосов живущими в голубых дворцах из стекла и стали? Вот толкуют: их будут перевоспитывать. Да как такого перевоспитаешь? Он за копейку удавится, да ладно хоть бы сам, и соседа удавит. А ребятня ихняя... Сопля соплей, а те же замашки: мое!., мое!.. Народишко понимает лишь одну форму воспитания - кулак. Вот с такой педагогикой он считается. Конечно, имеются и другие люди. Не дрожащие за кусок, не крохоборы, не жлобы... Но где они? Комсомольцы эти? Встречаются