У жертв инквизиции был выбор: либо смерть в
  чудовищных муках телесных, либо смерть в ужаснейших мучениях
  нравственных. Мне осталось последнее. От долгих страданий мои
  нервы совсем расшатались, я вздрагивал при звуке собственного
  голоса и как нельзя более подходил для того рода пыток, какие
  меня ожидали.
   Весь дрожа, я отполз назад к стене, решившись скорей
  погибнуть там, только бы избегнуть страшных колодцев, которые
  теперь мерещились мне повсюду. Будь мой рассудок в ином
  состоянии, у меня бы хватило духу самому броситься в пропасть и
  положить конец беде, но я стал трусом из трусов. К тому же из
  головы не шло то, что я читал о таких колодцах -- мгновенно
  расстаться с жизнью там никому еще не удавалось.
   От возбужденья я долгие часы не мог уснуть, но наконец
  забылся. Проснувшись, я, как и прежде, обнаружил подле себя
  ломоть хлеба и кувшин с водой. Меня терзала жажда, и я залпом
  осушил кувшин. К воде, верно, примешали какого-то зелья; не
  успел я допить ее, как меня одолела дремота. Я погрузился в сон
  -- глубокий, как сон смерти. Долго ли я спал, я, разумеется, не
  знаю, но только, когда я снова открыл глаза, я вдруг увидел,
  что меня окружает. В робком зеленоватом свете, которого
  источник я заметил не сразу, мне открылись вид и размеры моей
  тюрьмы.
   Я намного ошибся, прикидывая протяженность стены. Она была
  не более двадцати пяти ярдов. Несколько минут я глупо дивился
  этому открытию, поистине