стине глупо! Ибо какое значение в моих
  ужасных обстоятельствах могла иметь площадь темницы? Но ум
  цеплялся за безделицы, и я принялся истово доискиваться до
  ошибки, какую сделал в своих расчетах. И наконец меня осенило.
  Сначала, до того как я упал в первый раз, я насчитал пятьдесят
  два шага; и, верно, упал я всего в двух шагах от куска
  мешковины, успев обойти почти всю стену. Потом я заснул, и со
  сна, верно, пошел не в ту сторону; понятно поэтому, отчего
  стена представилась мне вдвое длинней. В смятении я не заметил,
  что в начале пути она была у меня слева, а в конце оказалась
  справа.
   Относительно формы тюрьмы я тоже обманулся. Я уверенно
  счел ее весьма неправильной, нащупав на стене много углов, так
  могущественно воздействие кромешной тьмы на того, кто очнулся
  от сна или летаргии! Оказалось, что углы -- всего-навсего
  легкие вмятины или углубления в неравном расстоянии одна от
  другой. Форма же камеры была квадратная. То, что принял я за
  каменную кладку, оказалось железом или еще каким-то металлом в
  огромных листах, стыки или швы которых и создавали вмятины. Вся
  поверхность этого металлического мешка была грубо размалевана
  мерзкими, гнусными рисунками -- порождениями мрачных монашеских
  суеверий. Лютые демоны в виде скелетов или в иных более
  натуральных, но страшных обличьях, безобразно покрывали сплошь
  все стены. Я заметил, что контуры этих чудищ довольно четки, а
  краски грязны и размыты, как бывает