ена отличался пылкостью нрава
  и силой воображения, и уже в раннем детстве доказал, что полностью
  унаследовал эти черты. С годами они проявлялись все определеннее, внушая,
  по многим причинам, серьезную тревогу моим друзьям и принося безусловный
  вред мне самому. Я рос своевольным сумасбродом, рабом самых диких
  прихотей, игрушкой необузданных страстей. Родители мои, люди недалекие и
  осаждаемые теми же наследственными недугами, что и я, не способны были
  пресечь мои дурные наклонности. Немногие робкие и неумелые их попытки
  окончились совершеннейшей неудачей и, разумеется, полным моим торжеством.
  С тех пор слово мое стало законом для всех в доме, и в том возрасте, когда
  ребенка обыкновенно еще водят на помочах, я был всецело предоставлен
  самому себе и всегда и во всем поступал как мне заблагорассудится.
   Самые ранние мои школьные воспоминания связаны с большим, несуразно
  построенным домом времен королевы Елизаветы, в туманном сельском уголке,
  где росло множество могучих шишковатых деревьев и все дома были очень
  старые. Почтенное и древнее селение это было местом поистине сказочно
  мирным и безмятежным. Вот я пишу сейчас о нем и вновь ощущаю свежесть и
  прохладу его тенистых аллей, вдыхаю аромат цветущего кустарника и вновь
  трепещу от неизъяснимого восторга, заслышав глухой в низкий звон
  церковного колокола, что каждый час нежданно и гулко будит тишину и сумрак
  погруженной в дрему готической резной колокольни.