Я перебираю в памяти мельчайшие подробности школьной жизни, всего,
  что с ней связано, и воспоминания эти радуют меня, насколько я еще
  способен радоваться. Погруженному в пучину страдания, страдания, увы!
  слишком неподдельного, мне простятся поиски утешения, пусть слабого и
  мимолетного, в случайных беспорядочных подробностях. Подробности эти, хотя
  и весьма обыденные и даже смешные сами по себе, особенно для меня важны,
  ибо они связаны с той порою, когда я различил первые неясные
  предостережения судьбы, что позднее полностью мною завладела, с тем
  местом, где все это началось. Итак, позвольте мне перейти к воспоминаниям.
   Дом, как я уже сказал, был старый и нескладный. Двор - обширный,
  окруженный со всех сторон высокой и массивной кирпичной оградой, верх
  которой был утыкан битым стеклом.
   Эти, совсем тюремные, стены ограничивали наши владения, мы выходили
  за них всего трижды в неделю - по субботам после полудня, когда нам
  разрешали выйти всем вместе в сопровождении двух наставников на недолгую
  прогулку по соседним полям, и дважды по воскресеньям, когда нас, так же
  строем, водили к утренней и вечерней службе в сельскую церковь.
  Священником в этой церкви был директор нашего пансиона. В каком глубоком
  изумлении, в каком смущении пребывала моя душа, когда с нашей далекой
  скамьи на хорах я смотрел, как медленно и величественно он поднимается на
  церковную кафедру! Неужто этот почтенный