и, быть может, когда за нами заезжали родители или
  друзья и мы радостно отправлялись под отчий кров на рождество или на
  летние вакации.
   Но дом! Какое же это было причудливое старое здание! Мне он казался
  поистине заколдованным замком! Сколько там было всевозможных запутанных
  переходов, сколько самых неожиданных уголков и закоулков. Там никогда
  нельзя было сказать с уверенностью, на каком из двух этажей вы сейчас
  находитесь. Чтобы попасть из одной комнаты в другую, надо было непременно
  подняться или спуститься по двум или трем ступенькам. Коридоров там было
  великое множество, и они так разветвлялись и петляли, что, сколько ни
  пытались мы представить себе в точности расположение комнат в нашем доме,
  представление это получалось не отчетливей, чем наше понятие о
  бесконечности. За те пять лет, что я провел там, я так и не сумел точно
  определить, в каком именно отдаленном уголке расположен тесный дортуар,
  отведенный мне и еще восемнадцати или двадцати делившим его со мной
  ученикам.
   Классная комната была самая большая в здании и, как мне тогда
  казалось, во всем мире. Она была очень длинная, узкая, с гнетуще низким
  дубовым потолком и стрельчатыми готическими окнами. В дальнем, внушающем
  страх углу было отгорожено помещение футов в восемь - десять - кабинет
  нашего директора, преподобного доктора Брэнсби. И в отсутствие хозяина мы
  куда охотней погибли бы под самыми страшными пытками, чем переступили