или бы
  порог этой комнаты, отделенной от нас массивной дверью. Два другие угла
  были тоже отгорожены, и мы взирали на них с куда меньшим почтением, но,
  однако же, с благоговейным страхом. В одном пребывал наш преподаватель
  древних языков и литературы, в другом - учитель английского языка и
  математики. По всей комнате, вдоль и поперек, в беспорядке стояли
  многочисленные скамейки и парты - черные, ветхие, заваленные грудами
  захватанных книг и до того изуродованные инициалами, полными именами,
  нелепыми фигурами и множеством иных проб перочинного ножа, что они вовсе
  лишились своего первоначального, хоть сколько-нибудь пристойного вида. В
  одном конце комнаты стояло огромное ведро с водой, в другом весьма
  внушительных размеров часы.
   В массивных стенах этого почтенного заведения я провел '(притом без
  скуки и отвращения) третье пятилетие своей жизни. Голова ребенка всегда
  полна; чтобы занять его или развлечь, вовсе не требуются события внешнего
  мира, и унылое однообразие школьного бытия было насыщено для меня куда
  более напряженными волнениями, чем те, какие в юности я черпал из роскоши,
  а в зрелые годы - из преступления. Однако в моем духовном развитии ранней
  поры было, по-видимому, что-то необычное, что-то 0utre [преувеличенное
  (франц.).] События самых ранних лет жизни редко оставляют в нашей душе
  столь заметный след, чтобы он сохранился и в зрелые годы. Они превращаются
  обычно лишь в серую дымку, в неясное