звался Вильямом Вильсоном,-
  вымышленное это имя очень схоже с моим настоящим. Среди тех, кто,
  выражаясь школьным языком, входил в "нашу компанию", единственно мой тезка
  позволял себе соперничать со мною в классе, в играх и стычках на площадке,
  позволял себе сомневаться в моих суждениях и не подчиняться моей воле -
  иными словами, во всем, в чем только мог, становился помехой моим
  деспотическим капризам. Если существует на свете крайняя, неограниченная
  власть,- это власть сильной личности над более податливыми натурами
  сверстников в годы отрочества.
   Бунтарство Вильсона было для меня источником величайших огорчений; в
  особенности же оттого, что, хотя на людях я взял себе за правило
  пренебрегать им и его притязаниями, втайне я его страшился, ибо не мог не
  думать, что легкость, с какою он оказывался со мною вровень, означала
  истинное его превосходство, ибо первенство давалось мне нелегко. И однако
  его превосходства или хотя бы равенства не замечал никто, кроме меня;
  товарищи наши по странной слепоте, казалось, об этом и не подозревали.
  Соперничество его, противодействие и в особенности дерзкое и упрямое
  стремление помешать были скрыты от всех глаз и явственны для меня лишь
  одного. По-видимому, он равно лишен был и честолюбия, которое побуждало
  меня к действию, и страстного нетерпения ума, которое помогало мне
  выделиться. Можно было предположить, что соперничество его вызывалось
  единственно