ле она по
  праву принадлежит ему; но свойственная мне гордость и присущее ему
  подлинное чувство собственного достоинства способствовали тому, что мы,
  так сказать, "не раззнакомились", однако же нравом мы во многом были
  схожи, и это вызывало во мне чувство, которому, быть может, одно только
  необычное положение наше мешало обратиться в дружбу. Поистине нелегко
  определить или хотя бы описать чувства, которые я к нему питал. Они
  составляли пеструю и разнородную смесь: доля раздражительной враждебности,
  которая еще не стала ненавистью, доля уважения, большая доля почтения,
  немало страха и бездна тревожного любопытства. Знаток человеческой души и
  без дополнительных объяснений поймет, что мы с Вильсоном были поистине
  неразлучны.
   Без сомнения, как раз причудливость наших отношений направляла все
  мои нападки на него (а было их множество - и открытых и завуалированных) в
  русло подтрунивания или грубоватых шуток (которые разыгрывались словно бы
  ради забавы, однако все равно больно ранили) и не давала отношениям этим
  вылиться в открытую враждебность. Но усилия мои отнюдь не всегда
  увенчивались успехом, даже если и придумано все было наиостроумнейшим
  образом, ибо моему тезке присуща была та спокойная непритязательная
  сдержанность, у которой не сыщешь ахиллесовой пяты, и поэтому, радуясь
  остроте своих собственных шуток, он оставлял мои совершенно без внимания.
  Мне удалось обнаружить у него лишь одно уязвимое