то, но то было особое
  его свойство, вызванное, вероятно, каким-то органическим заболеванием, и
  воспользоваться этим мог лишь такой зашедший в тупик противник, как я: у
  соперника моего были, видимо, слабые голосовые связки, и он не мог
  говорить громко, а только еле слышным шепотом. И уж я не упускал самого
  ничтожного случая отыграться на его недостатке.
   Вильсон находил множество случаев отплатить мне, но один из его
  остроумных способов досаждал мне всего более. Как ему удалось угадать, что
  такой пустяк может меня бесить, ума не приложу; но, однажды поняв это, он
  пользовался всякою возможностью мне досадить. Я всегда питал неприязнь к
  моей неизысканной фамилии и к чересчур заурядному, если не плебейскому
  имени. Они были ядом для моего слуха, и когда в день моего прибытия в
  пансион там появился второй Вильям Вильсон, я разозлился на него за то,
  что он носит это имя, и вдвойне вознегодовал на имя за то, что его носит
  кто-то еще, отчего его станут повторять вдвое чаще, а тот, кому оно
  принадлежит, постоянно будет у меня перед глазами, и поступки его,
  неизбежные и привычные в повседневной школьной жизни, из-за
  отвратительного этого совпадения будут часто путать с моими.
   Порожденная таким образом досада еще усиливалась всякий раз, когда
  случай явственно показывал внутреннее или внешнее сходство меж моим
  соперником и мною. В ту пору я еще не обнаружил того примечательного
  обстоятельства,