ет от сырости. Потом я увидел,
  что пол в моей тюрьме каменный. Посередине его зияла пасть
  колодца, которой я избегнул; но этот колодец был в темнице
  один.
   Все это смог я различить лишь смутно и с трудом; ибо
  собственное мое положение за время забытья значительно
  изменилось. Меня уложили навзничь, во весь рост на какую-то
  низкую деревянную раму. Меня накрепко привязали к ней длинным
  ремнем вроде подпруги. Ремень много раз перевил мне тело и
  члены, оставляя свободной только голову и левую руку, так чтоб
  я мог ценой больших усилий дотянуться до глиняной миски с едой,
  стоявшей подле на полу. К ужасу своему я обнаружил, что кувшин
  исчез. Я сказал -- "к ужасу своему". Да, меня терзала
  нестерпимая жажда. Мои мучители, верно, намеревались еще пуще
  ее распалить; в глиняной миске лежало остро приправленное мясо.
   Подняв глаза, я разглядел потолок своей темницы. В
  тридцати или сорока футах надо мной, он состоял из тех же
  самых, что и стены, листов. Чрезвычайно странная фигура на
  одном из них приковала мое внимание. Это была Смерть, как
  обыкновенно ее изображают, но только вместо косы в руке она
  держала то, что при беглом взгляде показалось мне рисованным
  маятником, как на старинных часах. Однако что-то в этом
  механизме заставило меня вглядеться в него пристальней. Пока я
  смотрел прямо вверх (маятник приходился как раз надо мною), мне
  почудилось, что он двигается. Минуту спустя