это замечал
  единственно я сам и терпеть мне приходилось многозначительные и странно
  язвительные улыбки одного только моего тезки. Удовлетворенный тем, что
  вызвал в душе моей те самые чувства, какие желал, он, казалось, втайне
  радовался, что причинил мне боль, и решительно не ждал бурных
  аплодисментов, какие с легкостью мог принести ему его остроумно
  достигнутый успех. Но долгие беспокойные месяцы для меня оставалось
  неразрешимой загадкой, как же случилось, что в пансионе никто не понял его
  намерений, не оценил действий, а стало быть, не глумился с ним вместе.
  Возможно, постепенность, с которой он подделывался под меня, мешала
  остальным заметить, что происходит, или - это более вероятно - своею
  безопасностью я был обязан искусству подражателя, который полностью
  пренебрег чисто внешним сходством (а только его и замечают в портретах
  люди туповатые), зато, к немалой моей досаде, мастерски воспроизводил дух
  оригинала, что видно было мне одному.
   Я уже не раз упоминал об отвратительном мне покровительственном тоне,
  который он взял в отношении меня, и о его частом назойливом вмешательстве
  в мои дела. Вмешательство его нередко выражалось в непрошеных советах; при
  этом он не советовал прямо и открыто, но говорил намеками, обиняками. Я
  выслушивал эти советы с отвращением, которое год от году росло. Однако
  ныне, в столь далекий от той поры день, я хотел бы отдать должное моему
  сопернику, признать