ть хотя бы, что ни один его совет не мог бы привести меня
  к тем ошибкам и глупостям, какие столь свойственны людям молодым и,
  казалось бы, неопытным; что нравственным чутьем, если не талантливостью
  натуры и жизненной умудренностью, он во всяком случае намного меня
  превосходил и что, если бы я не так часто отвергал его советы, сообщаемые
  тем многозначительным шепотом, который тогда я слишком горячо ненавидел и
  слишком ожесточенно презирал, я, возможно, был бы сегодня лучше, а значит,
  и счастливей.
   Но при том, как все складывалось, под его постылым надзором я в конце
  концов дошел до крайней степени раздражения и день ото дня все более
  открыто возмущался его, как мне казалось, несносной самонадеянностью. Я
  уже говорил, что в первые годы в школе чувство мое к нему легко могло бы
  перерасти в дружбу; но в последние школьные месяцы, хотя навязчивость его,
  без сомнения, несколько уменьшилась, чувство мое почти в той же степени
  приблизилось к настоящей ненависти. Как-то раз он, мне кажется, это
  заметил и после того стал избегать меня или делал вид, что избегает.
   Если память мне не изменяет, примерно в это же самое время мы однажды
  крупно поспорили, и в пылу гнева он отбросил привычную осторожность и
  заговорил и повел себя с несвойственной ему прямотой - и тут я заметил (а
  может быть, мне почудилось) в его речи, выражении лица, во всем облике
  нечто такое, что сперва испугало меня, а потом живо заинтересовало, ибо в
  памяти