мяти моей всплыли картины младенчества,- беспорядочно теснящиеся смутные
  воспоминания той далекой поры, когда сама память еще не родилась. Лучше
  всего я передам чувство, которое угнетало меня в тот миг, если скажу, что
  не мог отделаться от ощущения, будто с человеком, который стоял сейчас
  передо мною, я был уже когда-то знаком, давным-давно, во времена
  бесконечно далекие. Иллюзия эта, однако, тотчас же рассеялась; и упоминаю
  я о ней единственно для того, чтобы обозначить день, когда я в последний
  раз беседовал со своим странным тезкой.
   В громадном старом доме, с его бесчисленными помещениями, было
  несколько смежных больших комнат, где спали почти все воспитанники. Было
  там, однако (это неизбежно в столь неудобно построенном здании), много
  каморок, образованных не слишком разумно возведенными стенами и
  перегородками; изобретательный директор доктор Брэнсби их тоже приспособил
  под дортуары, хотя первоначально они предназначались под чуланы и каждый
  мог вместить лишь одного человека. В такой вот спаленке помещался Вильсон.
   Однажды ночью, в конце пятого года пребывания в пансионе и сразу
  после только что описанной ссоры, я дождался, когда все погрузились в сон,
  встал и, с лампой в руке, узкими запутанными переходами прокрался из своей
  спальни в спальню соперника. Я уже давно замышлял сыграть с ним одну из
  тех злых и грубых шуток, какие до сих пор мне неизменно не удавались. И
  вот теперь я решил осуществить свой