и дать ему почувствовать всю
  меру переполнявшей меня злобы. Добравшись до его каморки, я оставил
  прикрытую колпаком лампу за дверью, а сам бесшумно переступил порог. Я
  шагнул вперед и прислушался к спокойному дыханию моего тезки. Уверившись,
  что он спит, я возвратился в коридор, взял лампу и с нею вновь приблизился
  к постели. Она была завешена плотным пологом, который, следуя своему
  плану, я потихоньку отодвинул,- лицо спящего залил яркий свет, и я впился
  в него взором. Я взглянул - и вдруг оцепенел, меня обдало холодом. Грудь
  моя тяжело вздымалась, колени задрожали, меня объял беспричинный и,
  однако, нестерпимый ужас. Я перевел дух и поднес лампу еще ближе к его
  лицу. Неужели это... это лицо Вильяма Вильсона? Я, конечно, видел, что это
  его лицо, и все же не мог этому поверить, и меня била лихорадочная дрожь.
  Что же в этом лице так меня поразило? Я смотрел, а в голове моей кружился
  вихрь беспорядочных мыслей. Когда он бодрствовал, в суете дня, он был не
  такой, как сейчас, нет, конечно, не такой. То же имя! Те же черты! Тот же
  день прибытия в пансион! Да еще упорное и бессмысленное подражание моей
  походке, голосу, моим привычкам и повадкам! Неужели то, что представилось
  моему взору,- всего лишь следствие привычных упражнений в язвительном
  подражании? Охваченный ужасом, я с трепетом погасил лампу, бесшумно
  выскользнул из каморки и в тот же час покинул стены старого пансиона,
  чтобы уже никогда туда не возвращаться.