уж у нас было
  заведено, чтобы попойки затягивались до утра. Вино лилось рекой, и в
  других, быть может более опасных, соблазнах тоже не было недостатка; так
  что, когда на востоке стал пробиваться хмурый рассвет, сумасбродная наша
  попойка была еще в самом разгаре. Отчаянно раскрасневшись от карт и вина,
  я упрямо провозглашал тост, более обыкновенного богохульный, как вдруг
  внимание мое отвлекла порывисто открывшаяся дверь и встревоженный голос
  моего слуги. Не входя в комнату, он доложил, что какой-то человек, который
  очень торопится, желает говорить со мною в прихожей.
   Крайне возбужденный выпитым вином, я скорее обрадовался, нежели
  удивился нежданному гостю. Нетвердыми шагами я тотчас вышел в прихожую. В
  этом тесном помещении с низким потолком не было лампы; и сейчас сюда не
  проникал никакой свет, лишь серый свет утра пробивался чрез полукруглое
  окно. Едва переступив порог, я увидел юношу примерно моего роста, в белом
  казимировом сюртуке такого же новомодного покроя, что и тот, какой был на
  мне. Только это я и заметил в полутьме, но лица гостя разглядеть не мог.
  Когда я вошел, он поспешно шагнул мне навстречу, порывисто и нетерпеливо
  схватил меня за руку и прошептал мне в самое ухо два слова: "Вильям
  Вильсон".
   Я мигом отрезвел.
   В повадке незнакомца, в том, как задрожал у меня перед глазами его
  поднятый палец, было что-то такое, что безмерно меня удивило, но не это
  взволновало меня до глубины души. Мрачное