ое зло. Какое жалкое оправдание для власти,
  присвоенной столь дерзко! Жалкая плата за столь упрямое, столь
  оскорбительное посягательство на право человека поступать по собственному
  усмотрению!
   Я вынужден был также заметить, что мучитель мой (по странной прихоти
  с тщанием и поразительной ловкостью совершенно уподобясь мне в одежде),
  постоянно разнообразными способами мешая мне действовать по собственной
  воле, очень долгое время ухитрялся ни разу не показать мне своего лица.
  Кем бы ни был Вильсон, уж это, во всяком случае, было с его стороны
  чистейшим актерством или же просто глупостью. Неужто он хоть на миг
  предположил, будто в моем советчике в Итоне, в погубителе моей чести в
  Оксфорде, в том, кто не дал осуществиться моим честолюбивым притязаниям в
  Риме, моей мести в Париже, моей страстной любви в Неаполе или тому, что он
  ложно назвал моей алчностью в Египте,- будто в этом моем архивраге и злом
  гении я мог не узнать Вильяма Вильсона моих школьных дней, моего тезку,
  однокашника и соперника, ненавистного и внушающего страх соперника из
  заведения доктора Брэнсби? Не может того быть! Но позвольте мне поспешить
  к последнему, богатому событиями действию сей драмы.
   До сих пор я безвольно покорялся этому властному господству.
  Благоговейный страх, с каким привык я относиться к этой возвышенной
  натуре, могучий ум, вездесущность и всесилье Вильсона вместе с вполне
  понятным ужасом, который внушали