еня долго изнуряли
  голодом. Несмотря на страданья, человеческая природа требует
  еды. Я с трудом вытянул левую руку настолько, насколько мне
  позволяли путы, и нащупал жалкие объедки, оставленные мне
  крысами. Когда я положил в рот первый кусок, в мозгу моем вдруг
  мелькнул обрывок мысли, окрашенной радостью, надеждой. Надежда
  для меня -- возможно ли? Как я сказал, то был лишь обрывок
  мысли, -- мало ли таких мелькает в мозгу, не завершаясь? Я
  ощутил, что мне помстилась радость, надежда, но тотчас же
  ощутил, как мысль о них умерла нерожденной. Тщетно пытался я
  додумать ее, поймать, воротить. Долгие муки почти лишили меня
  обычных моих мыслительных способностей. Я сделался слабоумным,
  идиотом.
   Взмахи маятника шли под прямым углом к моему телу. Я
  понял, что серп рассечет меня в том месте, где сердце. Он
  протрет мешковину, вернется, повторит свое дело опять... опять.
  Несмотря на страшную ширь взмаха (футов тридцать, а то и более)
  и шипящую мощь спуска, способную сокрушить и самые эти железные
  стены, он протрет мешковину на мне, и только! И здесь я
  запнулся. Дальше этой мысли я идти не посмел. Я задержался на
  ней, я цеплялся за нее, будто бы так можно было удержать спуск
  маятника. Я заставил себя вообразить звук, с каким серп
  разорвет мой балахон, тот озноб, который пройдет по телу в
  ответ на трение ткани. Я мучил себя этим вздором, покуда
  совершенно не изнемог.
   Вниз -- все вниз сползал