огому учился у нее. Однако уже вскоре я заметил, что она (возможно, из-за
  своего пресбургского воспитания) постоянно предлагала мне мистические
  произведения, которые обычно считаются всего лишь жалкой накипью ранней
  немецкой литературы. По непостижимой для меня причине они были ее постоянным
  и любимым предметом изучения, а то, что со временем я и сам занялся ими,
  следует приписать просто властному влиянию привычки и примера.
   Рассудок мой - если я не обманываю себя - нисколько к этому причастен
  не был. Идеальное - разве только я себя совсем не знаю
  - ни в чем не воздействовало на мои убеждения, и ни мои поступки, ни мои
  мысли не были окрашены - или я глубоко заблуждаюсь - тем мистицизмом,
  которым было проникнуто мое чтение. Твердо веря в это, я полностью
  подчинился руководству моей жены и с недрогнувшим сердцем последовал за ней
  в сложный лабиринт ее изысканий. И когда... когда, склоняясь над запретными
  страницами, я чувствовал, что во мне просыпается запретный дух, Морелла
  клала холодную ладонь на мою руку и извлекала из остывшего пепла мертвой
  философии приглушенные необычные слова, таинственный смысл которых выжигал
  неизгладимый след в моей памяти. И час за часом я сидел возле нее и внимал
  музыке ее голоса, пока его мелодия не начинала внушать страха - и на мою
  душу падала тень, и я бледнел и внутренне содрогался от этих звуков, в
  которых было столь мало земного. Вот так радость внезапно преображалась